ПЕРВАЯ ГЛАВА
— Спартиаты, достойные граждане Спарты*, слушайте меня,
эфора Аслетия. Услышав меня, повторите эти слова вашим женам, детям
и соседям. Пусть все, живущие на берегах Эврота и все на земле Лакеде-
мона услышат и узнают — тот, кого вся Эллада любит как Павсания —
славного победителя в битве при Платеях, гонителя проклятых людьми
и богами персов — предатель. Это говорю я — эфор Аслетий, это говорят
все эфоры, геронты и архагеты Спарты. Павсаний нашел достойного
своим черным мыслям друга — персидского царя. Друг спартанского
врага — враг Спарты и участь его — позор и смерть.
Аслетий, высокого даже для спартанца роста, с седыми волосами,
ниспадающими на все еще крепкие плечи, имел громкий и вырази-
тельный голос. Его тут же услышали те, кто жил невдалеке от храма
Афины-Полиухос. А бывшие при эфоре воины, пытавшиеся схватить
предателя, отправились во все части спартанской столицы, громко
повторяя слова эфора.
Еще солнце не успело скрыться за вершинами Тайгета, как на
площади перед храмом «меднодомной» собралась огромная толпа возму-
щенных спартанцев. Воины-спартиаты в полном вооружении окружили
убежище предателя. Старики и женщины стали громко взывать к богине
Афине, умоляя не прогневаться на то, что в ее жилище прячется
недостойный. Ругательства и проклятия грозовой тучей повисли над
любимой богами Спартой.
Вскоре на ступени храма поднялись еще четверо эфоров, и оба
царя — архагеты. Они присоединились к Аслетию, давая понять какое
важное и поучительное значение имеет это событие для всех спартанцев.
Но, объявив Павсания предателем, они все еще не знали, как поступить,
и не известно, как долго принималось бы решение, но случилось угодное
богам…
Шум возмущения стих, задние ряды всколыхнулись, пропуская к
храму того, кого еще не могли разглядеть, ни спартанские цари —
архагеты, ни всемогущие эфоры, ни почтенные геронты.
Толпа расступалась и смыкалась, как волны перед плывущим ко-
раблем. Над головами пронеслось имя — Лисестия—и присутствующие
стали тесниться, чтобы увидеть с трудом передвигающуюся старушку.
В разорванном на груди хитоне, в рванье которого проглядывалось
костлявое, морщинистое тельце, она шла, сгорбившись, прижав к низу
живота большой камень. Ей было невыносимо тяжело от веса груза и от
того позора и горя, что в одночасье превратило самую счастливую мать
на земле, в презренный прах. Она намеренно выставила на всеобщее
обозрение сморщенные пустые мешочки груди, как покаяние того, что
они когда-то выкормили предателя спартанца.
